Марине Исаевой
 Ника.
                                                                                                                                                             
1.

Память не сохранила ни снимка с моего первого взгляда на неё, ни моих ощущений от увиденного. Когда я пытаюсь вспомнить первую встречу с ней, у меня ничего не выходит: я будто бы долго и напрасно ищу черную кошку в фотолабораторном мраке комнаты. Тогда отчаявшемуся от пустых поисков приходит на помощь светлый луч воображения и начинается волшебство - словно из ниоткуда проявляются её мягкие черты на молочной фотобумаге моих воспоминаний, как большим чудом проступает опечаленный женский лик на стекле намоленной иконы.

К моменту времени, к которому память прикрепила её настоящий и четкий портрет, я уже многое знал о ней. Но как же жаль, что на темных полках личного архива так и затерялась хроника моего к ней приближения, моего её узнавания.

Мы жили в военном городке закрытого города С. (по наследству все-таки передалась эта черта штабной секретности) и отцу недавно присвоили майора. Он и до этого слыл человеком русской души, но после прохождения в круг старших офицеров широта его натуры заблистала сразу всеми гранями стакана. Теперь - то я понимаю мать, которая отправляла меня играть к сыну своей коллеги, когда отец возвращался рано. Мы с Димой устраивали гонки пластмассовых грузовиков на всю длину комнаты, когда желтолицая Татьяна Авдотьевна, его мать, прерывая тарахтение колес, звала нас ужинать. Она преподавала в школе вместе с моей матерью английский и относилась ко мне как племяннику. В те времена, как мне сейчас кажется, все преподавательские дети были родными для всей учительской. Они кормили нас шоколадными конфетами, а мы, в свою очередь, их всех называли тетями – тетя Таня, тетя Маша, и только в классе, при других учениках, по имени - отчеству.

Бывало так, что пока моя матушка продолжала воспитательный процесс с нетрезвым отцом, тетя Таня, её сын Дима и я, шли в гости к Суюнгель, местной татарке и учительнице русского языка. Совсем молодой она вышла замуж за поволжца Фаргата, служившего здесь срочную и оставшегося жить при молодой жене и ребенке. В отличии от наших казенных квартир, у Суюнгель с Фаргатом был большой беленый дом под красной черепичной крышей за которым темнел старый сад. В нем, между гнутых стволов абрикос и вишен росли колючие кусты малины и крыжовника. Поодаль, выдаваясь решетчатой башней из-за куста сирени, стояла деревянная беседка. Рядом с темно зеленым кустом, врезавшись в землю красными и желтыми трубами, возвышалась самодельная металлическая качель. Часто после школы я и Дима играли вместе с их дочкой на сухой, теплой траве в камуфляжной тени старых яблонь, пока взрослые сидели за деревянным столом рядом с низкой, вросшей окнами в землю, летней кухней.

С вечно недовольным Димой мы были ровесниками - это был третий, что - ли класс, а Сусылу, дочь тети Суюн и дяди Фаргата была на год нас младше. Она была непохожа на остальных русых мальчиков и девочек - смуглая, с черной шапкой по-татарски густых волос, со светлыми, на восточный манер устроенными глазами, игриво смотрящими из под широких угольных бровей. Но разницы этой мы и не видели, она была нам почти родной, и в наших пистолетных играх часто исполняла роль медицинской сестры.

Возможно, что черного котенка, которому суждено вечно скрести у меня в душе, подарили ей летом, на день рождения, но как это было на самом деле, мне уже никогда не узнать. Почти все лето мы с матерью проводили у бабушки под Новгородом и возвращались к самому началу учебного года.

Той солнечной осенью, когда дни были еще по летнему ярки, но уже не так жгучи, мы с матерью возвращались из школы (я всегда дожидался окончания её занятий) и по пути домой заходили к Суюнгель, которая жила на улице, ведущей к серым воротам нашего военного городка. Их дом стоял в небольшом переулке, так что приходилось сворачивать с улицы, взявшей на мушку нашу военную часть и буцать с асфальтовой дорожки красные в коричневых пятнах яблоки, обильно валявшиеся под их белым забором.

В этот памятный день случилось то, с чего и начался отсчет моих точных воспоминаний о ней. Вернее, произошедшее тогда не потерялось в череде дней, - мое внимание на протяжении многих лет постоянно возвращалось к этому событию, и, отполированное от частого прикосновения моих мыслей, это воспоминание стало мерцать особым, золотым отблеском среди других картинок памяти.

Нас с Димой напоили красным липко-сладким компотом и отправили играть в сад, где Сусылу давно уже каталась на скрипучей качельке. Я рассказывал Диме, какая она хорошая девочка и что она угощает меня сушеными абрикосами. Дима от этих слов еще больше хмурился, ведь кураги ему не перепадало. Завидев нас, Сусылу соскочила с деревянной скамьи качели и открыто улыбаясь, подошла к нам.

- А пойдемте с Никой играть? – позвала она нас, указывая пальчиком на черное пятно, лежащее в малахитовой тени куста малины.

Котенок этот, как и любой другой ребенок семейства кошачьих, был игрив. Но в его играх было мало той резкой дикости и животного азарта, который так хорошо характеризует больших кошек. Конечно, эта маленькая кошечка была живая, но её активность всегда оставалась в каких-то правильных пределах. Никто не видел, что бы с оскаленной пастью Ника прыгала на босую ногу или впивалась когтями в ласкающую её руку.

Будь она человеком, я бы сказал, что дружелюбие, а не животный инстинкт были основами её игр.

Дима отломил три ветки с куста сирени и оборвал листья по стеблю. Оставшимися на конце кисточками из зеленых сердец мы начали дразнить котенка. Но то ли утомившись от игр за день, пока мы сидели в школе, то ли отягчав после обеда, на пляшущие по нему листья он мало обращал внимания. Сусылу присела на корточки возле Ники и начала трепать ладошкой её черную мордаху, но котенок был равнодушен к её ласкам, и это расстраивало маленькую девочку.

Я побежал к летней кухне, где мы с Димой оставили свои портфели и притащил свой ранец к качели, стуча открытой пряжкой о скобу замка. Дима отвлекся от преследования веткой какого-то жука; Сусылу, снова сидела на качели, опустив лицо смотрела, наверное, на котенка, а услышав звяканье открытого ранца, отбросила рукой нависшие на лицо черные кудри, подняла голову и протяжно посмотрела на меня своими светлыми глазами из под густых бровей.

- Чего ты портфель сюда принес? – спросила она, когда я начал доставать тетрадь в клеточку.

- Уроки собрался делать что-ли? – с издевкой поинтересовался Дима, но, увидев, что я вырываю двойной листок из середины тетради, притих.

Черный шнурок из первой туфли вышел живо, второй немного покапризничал, но в целом немудреная приманка была собрана быстро – связав два шнурка, я обвязал им сложенный бабочкой лист и, подойдя к котенку, пару раз дернул над ним этим клетчатым мотыльком.

Черной молнией взметнулось худое тельце к белому бантику, прыгающему над ним в едва досягаемой высоте. Котенок опять присел, нетерпеливо переминая задними лапами и подняв мордочку, внимательно следил зелеными глазками за пляшущей над ним бабочкой, и вдруг резко, на разгибающихся пружинах задних лап, снова взмыл вверх, протягивая переднюю лапку к подпрыгивающему от него белому банту и не захватив, начал падать, выворачиваясь стройным телом в полете.

Сусылу засмеялась и захлопала в ладоши.

- Держи, это тебе, - сказал я, надевая черное кольцо шнурка на её указательный палец и вдруг Дима, стоящий поодаль и смотрящий на это понарошечное бракосочетание, засмеялся, запрыгал, тыкая в мою сторону пальцем и закричал:

- Влюбился, влюбился!  Тили-, тили – тесто, жених и невеста!- и отбежав дальше, снова громко натужно захохотал, показывая нам язык и тыкая в нас пальцем. От внезапности этих режущих слов, от его блеющего смеха что- то жгучее разлилось во мне и горячо подступило к глазам. Как же обидно было это слышать и особенно стыдно, что рядом была Сусылу, которая все это видела, и стояла, опустив руки, с оплетенным указательным пальчиком черным мягким колечком.

В страшной ярости я было погнался за ним, но вдруг зацепился болтающейся туфлей о землю и под его издевательский смех упал на теплую траву. Вскипевшее во мне требовало немедленного выхода, и я, сбросив туфли, побежал за обидчиком и неожиданно выскочив из – за деревянной беседки очень сильно, с болью в своих же костяшках два раза ударил его в лицо, а когда он закрыл лицо ладонями, еще раз сильно ударил его в ухо. Дима упал, громко крича и плача.

На его стенания прибежали родители и победитель был награжден незамедлительным выговором за драку, а падшего издевателя пожалели, повели к рукомойнику смывать кровь из разбитого носа и мазать зеленкой лопнувшую губу.

Когда меня уводили, я тайком глянул на Сусылу - она так же стояла возле разноцветной качели, опустив руки, глядя куда-то широко открытыми от удивления и обиды серыми глазами и они как-то особо, как мне показалось, блестели. В её ногах черный котенок терзал белую гофрированную бумажку.

Вечером, когда пришел нетрезвый отец, мать, не дожидаясь пока он разденется, начала разбирательства, сначала отослав меня из кухни в комнату, но и там до меня долетали её крики о том, что он не заботиться о семье и забросил ребенка, - мальчик растет хулиганом и избивает друзей. Я был немедленно вызван на семейный допрос и понуро стоял в центре кухни, перед отцом, сидевшем напротив в кителе. Он сурово спрашивал, за что его сын отлупил друга; я же хмуро молчал, считая невозможным рассказать о том, что друг оскорбил меня, подняв на смех самую большую тайну детской души, в которой я то и себе боялся признаться.

Тогда отец, сидящий за столом в форме, подчеркнуто строгий во хмелю, сообразив, что дальнейшие расспросы не вытянут из меня признания, спросил просто:

- За дело?

- Да, папа, за дело, - ответил я и он встал, и к удивлению матери, крепко пожал мне руку.

2.

С Димиными синяками сошла на нет и наша общая дружба. Я стал боялся играть с Сусылу и сторонился её, когда мы приходили к ним в гости. Обида назвала мои чувства, которые я стал прятать еще глубже и увеличила расстояние между нами – теперь я наблюдал за ней только издалека, - как она играет бантиком с котенком или катается на качельке, ухватившись ручками за стропила и вытянув ножки в белых носочка. Иногда я оставлял ей на деревянной перекладине шоколадные конфеты, которые мне приносил с работы отец или угощали коллеги матери.

Заканчивалась благополучная застойно - застольная брежневская эпоха и когда на двадцать третье февраля мой пьяный отец потерял важные чертежи, его просто спустили до капитана и перевели в менее важный город полуострова.

Там я закончил школу, и поступил в областной пединститут, получив по диплому квалификацию историка со знанием английского, а на деле переводчика с углубленными знаниями истории. Отец умер от сердечного приступа, пока я учился в институте, мать вернулась в российскую глубинку. После окончания учебы я к ней не поехал, не желая превращаться в деревенского учителя, а сразу решил вернуться в С., где с тонущего титаника социализма предприимчивые люди кидались в пучины международной торговли и соответственно спасатели - переводчики были в большом спросе. 

Я снял комнату в частном секторе у одинокой бабушки, и мой путь на работу проходил по улице параллельной той, где жила Сусылу со своими родителями. Их уже там не оказалось, и нынешние, тоже куда – то собирающиеся владельцы дома, рассказали, что у Фаргата нашлись именно те нужные корни и семья в огромной спешке, продав дом за дешево, уехала в Израиль, оставив новым хозяевам практически всю обстановку. Недели через две после устройства на работу, меня оправили в командировку почти на месяц. Тучный, короткостриженный Олег Васильевич, бывший комсорг и теперешний владелец торговой фирмы, на которой я работал, поехал в Европу по выставкам, взяв меня в качестве языка.

Как-то, уже в начале ноября, когда угрюмые тучи шли по небу, я возвращался назад с работы и решил еще раз вернуться к тому дому. По левую руку тянулись знакомые белые заборы; мой взгляд радовался, узнавая затейливый узор плитки перед одним из домов или арматурную рыбу, приваренную к изменившим цвет воротам. Вдоль асфальтовой дорожки мелкой фиолетовой обильностью цвели октябрины, в канавах лежали собранные в кучи желтые и коричневые листья, на пустующих ветвях еще висели темные силуэты яблок. Где – то далеко кричал петух, за забором утробно звучала какая-то животина, кисло пахло прелым навозом и кроликами.

Перед знакомым поворотом сердце поскользнулось, и, перебившись три такта, вошло, еще прихрамывая, в обычный ритм, но споткнуться всегда было плохой приметой. Дом стоял с выбитыми окнами, внутри все было темным от прошедшего пожара и местами рядом с окнами, на белой побелке чернели продолговатые следы от лизавших стены языков пламени. Я вдруг почувствовал вкус гари на языке и ощущение, что внутри у меня тоже что-то выгорело. Железная калитка была приоткрытой и я, проглатывая горсть черных углей, застрявших в горле, зашел.

Во дворе, на дорожке, ведущей мимо дома к летней кухне валялись осколки чужой жизни: какие-то тряпки, куски сорванных обоев, ржавый блин электроплитки, белая эмалированная кастрюля с рыжими потеками внутри, колесо детского велосипеда. Было по кладбищенски тихо, лишь из-за дома раздавался жалобный квакающий звук и я, обогнув летнюю кухню, заглянул в сад. Почти все осталось прежним: деревянная беседка, увитая бордовыми виноградными листьями, многоцветные металлические качели, полускрытые зеленым кустом сирени, только деревья стали другими – то ли выше, то ли наоборот меньше. Рядом с кустом стояла большая картонная коробка, вокруг которой были разбросаны детские вещи: бледные ползунки, красный с бежевым рантом сандалик, светофор погремушки, игрушечная алюминиевая посуда.

Я обошел куст и замер – на деревянной перекладине с удивленными голубыми глазами сидела беловолосая раздетая кукла, беззастенчиво разбросив голые, словно восковые ноги и воздев руки к небу. Рядом сидела большая черная кошка и часто уныло мявкала, и иногда, высунув кончик красного языка, кашляла. Не веря, - больше десяти лет прошло, - я окликнул её по имени, и кошка повернула в мою сторону угольную голову и приподнялась, уставившись на меня своими зелеными глазами. Я было двинулся к ней, но она соскользнула с перекладины и опустив хвост мягко ушла в сторону беседки. Собрав разбросанные вещи в коробку, я положил сверху линялые ползунки и отнес в беседку. Через час вернулся и принес в пол-литровой банке теплого молока и пару кусков жаренной кефали. Молоко я налил в детскую кастрюльку, а кефаль положил рядом с ящиком.

Часто, возвращаясь вечером с работы, я заходил в теперь уже заброшенный сад, что бы оставить пару кусков рыбы и налить в детскую посуду молока или сливок. Через неделю кошка перестала меня бояться. Еще через неделю, я аккуратно погладил её по голове и через некоторое время она позволила себе прыгнуть мне на колени, но только я пытался накрыть кошку полой куртки, что бы ей было теплее, она быстро спрыгивала с моих ног. Нику, наверное, очень сильно обидели или испугали предыдущие хозяева или бомжи, устроившие пожар в доме.

Тем временем осень переходила в зиму, ветер с моря приносил холодные дожди и скоро ждали первый снег. И хотя кошка уже меньше кашляла, я решил забрать Нику к себе, что бы она окончательно не простыла зимой. Но стоило мне только попытаться подняться, держа её на руках, она начинала вырываться и отбегала от меня.

Олег Васильевич сообщил, что через неделю мы едем в командировку в Германию, где отпразднуем и католическое и православное Рождество и я решил, что кошку надо перенести к себе до командировки, что бы хозяйка присматривала за Никой. Но все мои попытки были тщетны – кошка то ли чего-то боялась, то ли не хотела, что бы её куда либо несли и я со страхом думал о том, что ей придется зимовать одной в заброшенном доме, и еще больше о том, что, вернувшись через месяц, я могу Нику попросту не найти.

Когда я вечером зашел в кабинет к директору, в голове крутилось дурацкая фраза французского экзистенциалиста об ответственности за прирученных. Хмуря жирные складки на лбу Олег Васильевич выслушал пожелания об отсрочке моего отъезда и неожиданно, в какой – то сиюминутной ярости накричал на меня, так и не спросив причину моей задержки.

В тот вечер я принес сливки и много соленой кильки, которую она так любила. Но кошки нигде не было. Я прождал минут двадцать и решил вернутся еще через час, благо идти от моего временного дома было минут пятнадцать. Когда я пришел в следующий раз, кошка сидела в коробке и вылизывала свою заднюю лапу, грациозно вытянув её перед собой. Пока я доставал из трех, вложенных друг в друга пакетов рыбешку, Ника нетерпеливо мурча, терлась о мои ноги. Она с удовольствием набросилась на свежую рыбку и урча, проглотила почти всё. Триста грамм соленной кильки были запиты полустаканом сливок, - я всегда завидовал её хорошему пищеварению. Пока она добивала свой обильный ужин, я присел в беседке и расстегнув бушлат, закурил. Ника впрыгнула мне на колени и я начал гладить её теплую шерсть и ласкать за ушком. Она разнежилась и я услышал приятное умиротворяющее раскатистое мурчание, которое говорило о её довольстве.

Я аккуратно охватил её руками. Кошка перестала мурчать и, когда я попытался встать, прижимая её к себе, она начала беспокойно двигаться, пытаясь выбраться. Я все плотнее охватывал её и сильнее прижимал к себе, приговаривая что – то вроде «Пойдем, Ника, пойдем, ты простынешь, заболеешь. У меня тепло, тебя будут кормить!». Кошка беспокоилась, ерзала в мягком плену рукавов моего бушлата, пытаясь выскользнуть.

Я что-то говорил ей, пытаясь успокоить, все крепче и крепче прижимая её, делая аккуратные шаги к выходу из сада. Пытаясь освободиться, Ника ворочалась, стараясь оттолкнуться от меня прижатыми лапами, а потом и цепляясь когтями за бушлат пытаясь протиснуться сквозь мою хватку. В этом елозенье по мне она сдвинула полу расстегнутого бушлата, и, карабкаясь вверх, к свободе, вонзила когти в мою незащищенную грудь. Жгучая боль резанула в области сердца и я, скорее инстинктивно, отшвырнул Нику. Она упала в густую мокрую траву приблизительно там же, где растянулся я, пытаясь догнать дразнящего меня Диму, и сразу же скользнула в те малиновые заросли, под которыми я впервые её запомнил.

Я брел домой, кляня и браня себя за то, что я не проявил того терпения и выдержки, которые были необходимы с измученной кошкой, за то, что я применил силу, пытаясь привязать слабую, но свободолюбивую Нику, за то, что я был нетерпелив и пристрастен к тому, с чем было связано многое из самого светлого и святого в моей душе.

Один вечер на Подоле.

Вечер на Андреевском.

Вечер тот был радостный, и я, довольный её поцелуями, спускался по Андреевскому спуску в сторону Подола. Зимняя открытость растворялась в весенних просторах и всё это погружалось в неопределенную бесконечность темного вечера где-то за желтыми фонарями. Мокрая брусчатка мерцала кукурузными зернами, под ногами еще местами чвакал тающий снег, но за поворотом уже прислушивался к гулким шагам случайного прохожего архитектурный крестоносец, возникая и провожая запозднившегося чудака взглядом черных окон из-под мефистофельски изломленных бровей.

Да мало ли может почудиться опьяненному влюбленному скользящему вниз по этому полному тайн  и мистики каньону, когда стук его торопливых шагов отражается в нависающих по обе стороны темных зданиях.  «Да, все-таки хорошо, что это были тюльпаны. Розы сильно бы давили, а красные тюльпаны …» Сзади хлопнула открываемая дверь, и какие - то осколки прощаний посыпались вниз, догоняя. Дверь снова, с выстрелом, закрылась, и из этого шума застучал пунктир попутчика. Длинная фигура в пальто, с каким-то ящиком на ремне. «А, художник, тоже видать засиделся. Попросить её закрыть глаза, было хорошей идеей…».

Справа, в нише здания, проступил силуэт скульптуры известного кота. Днём Булгаковский персонаж, плотоядно улыбаясь, подрабатывал зазывалой в ресторан, лихо наколов грибочек на поднятую вилку и готовясь опорожнить гранчак. В темное время суток Кот продолжал нести вахту то ли уличным оберегом, то ли цеховым демоном.

 «Странный он какой-то ночью, и глаза блестят как-то не так, как сегодня днём, когда здесь… »  

- Постойте, - окликнули сзади. «Так и есть,- стереотипный художник, - мольберт, черный берет, борода», - у вас спичек не будет?

- Вот, - прикуривайте. Красные блики легли на косматое пальто, беспорядочную бинтовку шарфа, белую сигарету, засветившуюся кремлевской звездой. Густая борода выпустила дым.

- Вы видите, как у этого котищи глаза блестят ночью? Вот вы, как я понимаю, художник? Это фосфор, наверное, в краску подмешали? И вообще, он сейчас совсем другой, чем днём!

Чугунный Бегемот, сидевший в глухом окне, и правда ночью уж очень странно выглядел. Сливающийся своей чернотой со мраком проема, он поблескивал в нише золоченными усами, белым стаканом в лапе и буквально светил наглым лукавым взглядом.

- Вообще Михаил Афанасьевич талантливый художник был, - борода затянулась и выдохнула, - видишь какого монстра создал. А все его любят. Потому что балагур и водку пил. Кстати, хочешь?

Он потряс мольбертом, в котором однозначно застучало.

Скандал.

Короткая очередь на последнюю маршрутку пополнялась вяло. Стояла слепившаяся влюбленная пара, неопределенный человек с пивом в руке, претенциозный пенсионер в шапке – пирожке и с тростью, броско намакияженная дама с низкой висящей толстой сумкой. Беспрестанно поднимая большой клапан она из глубин что-то доставала и снова что-то укладывала. Сзади было занял здоровяк в зеленой куртке – фидельке, с газетой под мышкой, но постояв, сел поодаль на лавку, закрыв большое румяное лицо газетой. Фонари светили тускло; как он что-то читал, было не понятно.

Шлюпая по мокрой дороге подкатил с открытой дверью желтый автобус. Пара заняла положенные задние места, человек с пивом и беспокойная дама тоже разместились где-то сзади, пенсионер сел возле двери, на одиночное место, - ему-то не уступать, и мое место оказалось возле окна, в парных креслах, но напротив двери. Широкая зеленая спина с русым ежиком, села рядом с водителем, перед лобовым стеклом, и сейчас же закрыла себе обзор наволочкой газеты.

«Да, в последнее время есть что-то общее в этих газетах с грязным бельем. Кстати, надо будет сменить, на неделе можно будет пригласить её в гости. Но может откажется? Надо что – то придумать. Что - же придумать?»

В салон ввалились двое пьяных – первый, в очках, держал полупустую пластиковую бутыль с пивом, второй - высокий и худой что – то бубнил. Было сели перед мною, но с улицы их окликнули и очкарик потащил долговязого товарища «попрощатися із Серьогою на вулиці».

- Серий, ти розумієш, мені ця сучка давати не хотіла, а тут раз, і я її вжарив, – долговязый забрал у спутника пиво, и присосался к пластиковому горлышку.

- Залиш мені! – потребовал невидимый третий.

- Да хуй тобі, - длинный громко засмеялся, - да не сси, буде тобі пиво.

- Дєвушка, проходітє, ми сєйчас подойдєм, тіко –то перекурім, - по ступенькам начала подниматься с округлившимися глазами маленькая блондинка и быстро села возле окна, за перегородкой отделявшей салон от водителя. Ее русалочные волосы лежали на подголовнике кресла прямо перед моими глазами, в оттенках речной отмели.

- Молодые люди, позвольте пройти, - в салон входили две пожилые дамы в пальто, по цирковому нарумяненные.

- От же, блять, не запалюється. Заєбалі ці запальнички. Серьога, дай сірники.

- Молодые люди, перестаньте ругаться матом, - одна из дам, повернулась в сторону двери, пока вторая искала два места рядом.

- Ви сідайте, мадам, зараз ми …, - и длинного прервал его более трезвый товарищ в очках: - Петро, я зараз місце займу, бо не залишиться.

Резвый очкарик заскочил в салон, бросил черную трикотажную шапку на сидение за русым ежиком и выскочил. Разнузданная компания отошла в сторону, но из общей мешанины разговора и регота порой долетали матерные подробности грубого соития.

- У вас здесь не занято? – обильно нарумяненная пожилая дама указывала на соседнее место.

- Да, присаживайтесь, - «Кстати, сходим в театр, а потом и ко мне, или нет, не так…», - хотя, давайте я вперед пересяду, к девушке, а вы сядете вдвоем.

- Да, сидите, сидите. Мы через пару остановок выходим, - села рядом со мной дама, и продолжила к повернувшей к ней подруге, - как он играл! Какая речь, какая мимика! Я же тебе говорила, что он воплощение мужской красоты, - и они продолжили восхищение чей-то игрой.

Позади женский голос в одностороннем порядке жаловался подруге, какой он придурок и как он поступил не по-мужски. В открытую дверь заглянул худой усатый водитель, быстрым взглядом пересчитал пассажиров, сплюнул под знак остановки и ушел к еще одной подъехавшей  маршрутке.

«… и сразу, прерывая её вот это «я еще никогда…», поцеловать. Правильно, правильно. Ну и хорошо, дальше пойдет…»

- Передайте за двоих, - постучали сзади по плечу. Почему-то начали передавать деньги за проезд и все зарылись, зазвенели в кошельках, сумках, карманах.

-Аллочка, я за тебя заплачу, ты же мне кофе в антракте брала, - и пожилая театралка положила деньги на клетчатое покрывало рядом с водителем.

Открылась водительская дверь, пару раз содрогнувшись, завелся двигатель. Слышно было, как  хлопнув дверью, опять вышел водитель.

- А ще я йому пізди дам, -снова приближалась компания, - я боксом займався, - длинный вразнобой замахал руками. – Ну то, Серьога, бувай, - взявшись за поручни, он начал втягивать в автобус свое разкоординированное тело. Сзади его подталкивал друг в очках.

- Нє, ну ти що, бля, пхаєшся? – начал было рослый, но спутник его подтолкнул и высокое, худое тело ввалилось в салон.

- Я не пойняв, а де наші місця? – повел он мутними глазами по автобусу, - бля, наші місця, суко, зайняли.

- Петро, сідай, - очкарик подтолкнул небритого со ссадиной на длинном носу, друга на боковое сидение. Тот скорее сложился, выставив острые колени и уронив голову, но потом снова её поднял:

- От куриця, бля, давати мені не хотіла. То треба було ії відразу йобнуть.

- Петро, замовкни, - сев рядом на тумбу двигателя, успокаивал  его спутник.

- Да, молодые люди, что это такое? Мало того, что пьяные в общественном транспорте, так и еще и матом ругаетесь.  – высокультурные дамы сдержанно возмущались.

Хлопнула дверь и автобус, тронувшись, медленно поехал. Водитель начал одной рукой сгребать деньги и пересчитывать.

Петро, не уменьшая громкости рассказывал, как «отлупцювал отих трьох, але їх було чотири, але один втік, суко»  и на них пошипывали дамы, но тут вдруг громко сказал водитель:

- Еще двое за проезд передайте!

Маршрутка притихла, сзади прервался поток жалоб, в провисшей тишине только Петро продолжал несвязный рассказ о своих козачьих подвигах.

- Хлопці, ви за проїзд платили? – водитель грозно спросил у этих двоих.

- Вадила, ехай давай, ми оплатили, - ось дєвочка бачила, - длинный кивнул в сторону блондинки. Девушка сжалась, но не проронила ни слова.

- Слухайте, хто – не будь бачив, як хлопці платили за проїзд?

Пожилые дамы выдерживали паузу. Водитель заглушил двигатель и в образовавшееся беззвучие громко, но очень устало сказал:

- Пока не оплатят еще два человека, мы не поедем.

На самом переднем кресле зашуршал газетой короткостриженный здоровяк, но, перевернув страницу, молча читал дальше.

Длинный, потирая щетину, начал канючить, что они оплатили, буровить что-то про «останній рейс і скільки вже можна чекати». Препирательство начало затягиваться, но сзади начало шуметь какое-то недовольство, что уже поздно, всем завтра на работу, и театралки с воодушевлением застрекотали, что семеро одного не ждут.

Маршрутка двинулась дальше, медленно раскачиваясь на поворотах в узких улицах Подола.

На следующей остановке вошли ещё две пожилые женщины, внеся клубок прохладного воздуха в салон автобуса и маршрутка снова потянулась. Пьяные что – то бубнили между собой, Петро резко говорил «я, блять, платив», но его успокаивал псевдоинтеллигент в очках, театралки обсуждали планы на следующие выходные, и сзади, резко меняющий интонации женский голос, то снова жаловался, что они козлы, а то и громко кричал, что ей сдавать редакционный материал завтра. Пенсионер молчал.

«А после возьму шампанского, и выпьем где – нибудь в парке. А там уже легче дело пойдет… »

-Да, я платив, хулі ти мені тут треш? – Петро вскочил, - я йому платив, блять. Я дівчині гроші дав! Ти що, мені не віриш?

Девочка испуганно завертела русой головой и вжала её в плечи. Театралки притихли.

- Воділа! Зупини автобус! Я платив, а тут мої гроші вкрали! – Петро замахал руками, и обращаясь к водителю, - то ти мої гроші вкрав. Я тобі зараз голову разоб`ю.

Автобус остановился. Двери открылись. Водитель устало сказал:

- Йдіть нахуй з автобуса, ви вже мене заїбали. За проїзд не платили, то хоч би тихо сиділи. Виходьте геть.

- Я тобі зараз вийду геть, - воділа йобаний. – и Петро полез было к водителю, но его остановил очкастый, опять усадив его. – Петро, взгомонись.

- Та він мої гроші вкрав! – Петро встал, развернувшись вокруг поручня, шатаясь, медленно начал спускаться вниз по ступеньками.

На переднем сиденье снова зашуршала газета.

- Петро, ти куди? – менее пьяный товарищ начал вытягивать длинного Петра из проема двери. – Водітель, всьо нормально, ми далі тіхо їдемо. - И начал врозумлять Петра, который , уже больше выдавал звуки, нежели слова. Петро силился выйти, очкастый тащил длинное, упирающееся тело назад в салон. В салоне было тихо, только слышно было, как друг негромко уговаривал Петра ехать дальше.

Шаткое равновесие тягомотины взорвал истеричный женский крик сзади:

- Да есть здесь настоящие мужики?! Что никто не может усмирить этих двух пьяных долбоёбов?!

Спереди зашуршала складываемая газета, и здоровяк, играя желваками, повернул красное лицо:

- Ребята, быстро валите с маршрутки.

- Тихо будь, дядя, – очкарик было начал выступать.

- Дядя? Кто тут тебе дядя? – лицо вставшего здоровяка побагровело и стало похоже на отбитый кусок мяса, - я тебе дядя? – он ближе подходил к очкарику, уже успевшему понять свою ошибку, увидев размеры «дяди». Молниеносный кивок головой, - хрясь, дзяньк - и получивший удар лбом в нос, бывший очкарик, с измазанной кровавой юшкой лицом и повисшим на одном ухе проволочкой очков падает на пытающегося подняться вверх Петра. «Дядя» быстро бьёт правой рукой позади откинутой головы очкарика, но длинные пальцы Петра крепко держаться за поручень.

Позади раздается тот же истошный женский вопль:

- Перестаньте избивать людей, это антигуманно! – но все жаждут продолжения игр.

- Ты этого хотела, этого?! – кричит мясомордый здоровяк, поворачивая лицо к кричавшей, обильно накрашенной  женщине. – Этого?!

Пенсионер поднимает свою трость и начинает колотить по костяшкам вцепившихся в поручень петровых  пальцев:

- Вони не гідні чесного їм я українців. Геть! Геть! Геть!!

«Дядя» бьет левой в показавшее небритое лицо «боксера» и правой, точно попадая в ухо с очками, отправляет двух сцепившихся «негідних українців» в открытый проем двери. Два тела, ухая, падают и здоровяк, в милитаризированной курточке десантируется за ними. За дверью мелькает русая голова здоровяка, раздается тупые звуки ударов и пенсионер, вытягивает худосочный собранный кулачок в темноту дверного проема, показывает откинутым большим пальцем на землю. Но там все решают и без его императорского жеста.

В дверях показывается зеленая военная куртка и окровавленная на костяшках рука берется за поручень.

За ним тихо закрывается дверь, и маршрутка едет дальше. Здоровяк садиться на место Петра, вытирая сбитые кулаки газетой.

Новый Колобок.

 Жили-были в недалеком Подмосковье мужчина и женщина, но  так получилось, что детей у них не было. Так почти полностью прошла их жизнь, и когда они начали стареть, женщина решила  вложить свою нерастраченную любовь в изготовление хлебо-булочных изделий. Поскребла по полкам, по сусескам, муж её добавил сметаны, и испекли они Колобка.

Колобок вышел румяным, бодрым и веселым малым. Постоянно шутил и острил. Родители в нем души не чаяли и он буквально купался в их любви, поэтому вырос он красивым и уверенным в себе  человеком. Итак покинул он родительский дом в довольно молодом возрасте и не имея особо глубоко образования, но отличную память, блестящие артистические способности и редкое чувство юмора «пошел в жизнь».

Он активно шел по жизни, протаривая себе дорогу в  высший свет и заводя полезные знакомства, он попадал в круг интересов  Зайцева, Волкова и Медведева. Природные способности и жадное желание познание жизни не позволяли ему остановиться на достигнутом. Но, однажды, на свою беду, на одной из вечеринок в достопамятном Доме писателей, где представляли Стрекозу Ивану Крылову, которому она смеясь, передала на словах что-то от  Муравья, он встретил Алису Патрикеевну.

Патрикеевна была уже в том закате своих молодых лет, который еще подсвечивает лучи прячущегося солнца юности, но уже размалеван фиолетовыми тенями тучь прагматической зрелости. Короче, на хитрой рыжей морде косметики было много.

Поговаривали о её связи с Волковым, о не простых отношениях с Медведевым, и намерениях поглотить Зайцева. Но как было в действительности, никто толком не знал.

Молодой, стройный, румяный – кровь с молоком на муке и сметане, белозубый, длинноногий и политически корректно подкованный, а самое главное постоянно шутящий, он сразу понравился светской хитрюганке.

По разному проявляла она свою симпатию к нему, и играя своими женским слабостями, она постоянно приближала его к себе. Милый Колобок искренне симпатизировал Алисе, но этому мезальянсу не суждено было состояться, не по причине не любви героя к увядающей красотке, - их часто видели вместе на светских вечеринках,  и  поговаривали, что они близки, но по какой-то другой, мало кому известной, кроме его близких друзей и личного доктора, причине.

Их странная, какая-то изломанная любовь и будто - бы изысканные ласки, которые дарила Патриеевна своему молодому альфонсо были постоянной темой слухов и бульварных газет. В особо не стесняющихся информационных каналах появились съемки скрытой камерой, в которых было трудно что-либо разобрать, но подпись о том, что именно «Колобок лег на язык Патрикеевне» стало основной темой пересудов после пропажи Колобка.

Поговаривали, что Патрикеевна была вхожа в какую-то страшную секту, практикующую животную жизнь и поглощение партнеров заживо. Нашелся странный свидетель, он же и автор распространенных снимков, будто - бы подкупивший охранников загородного, стоявшего в лесу, дома Патрикеевны, подсмотревший, что хмельного от шампанского и лестных речей Колобка, она раздела донага и в чем мать родила, вернее выпекла, поливала шампанским и засыпала белой пудрой. Слизывая пудру с шампанским с молодого, цвета румяного хлеба, тела Колобка, она в выкрикивал какие – то слова на странном языке, которые больше были похожи на сладострастный вой собаки на полную Луну.

Хмельной и нагой Колобок читал ей нараспев какие-то стихи, то приближаясь, то отходя от неё, но оставался непреклонен, вернее неподъемен. Патрикеевна ласкала его, как могла, но тщетно - он не мог (или не хотел) дать ей то, чего хотела она и у возбужденной, взвинченной не растраченной страстью, женщины глаза сверлкнули и засветились каким-то зеленым, как у лисы в лунную ночь светом, и, сняв с себя остатки красно – оранжевого белья, распустив свои длинные рыжие, ведьмовские волосы, она закружила вокруг него в каком - то ужасном танце, постоянно прикасаясь к его телу своим длинным, красным языком.

И даже вид красивого, с медно - красным загаром, возбужденно - ритмично двигающегося женского тела, не смог придать ему страсти и заставить насытить её изнывающее животное естество. Несчастный, обмякший, будто загипнотизированный, юноша стоял, не шелохнувшись, чувствую её горячее дыхание и протяжное прикосновение мокрого, обжигающего языка по всему своему телу. Обнаженная, она плясала вокруг него всё быстрее и быстрее, обвивая его своими огненными волосами, пока немыслимой скоростью пляски и дикими взмахами волос она не превратилась в кроваво – рыжий костер, полностью окруживший и поглотивший в себя  бедного Колобка.

Когда свидетель, в листве дерева на которое он взобрался, пришел все себя, то в  первых лучах утреннего солнца, через открытое окно второго этажа дома, увидал, что на широкой кровати, поверх длинных, почти до ее колен, червонных волос, раскинув звездой руки и ноги, обнаженная Алиса лежала, запрокинув через край кровати, голову, прикрыв веки своих широких глаз, и блаженная, какая-то наслаждено - сытая улыбка переливалась на ее губах. Изредка, быстрым движением красного языка она облизывала сухие свои губы – сначала нижнюю слева направо, затем верхнюю – справа налево.

Колобка нигде не было видно. 

Рассказывают, что после этого она совсем помешалась – начала есть на людях белый - подовый, сильно выпеченный хлеб, но это никак не сказывалась на её фигуре. Полнолунными вечерами она долго и мечтательно глядела на Селену и пела ей протяжные песни.

Её знакомый литератор придумал жесткую, хлесткую вещь о ней – о том, как помешавшись на любви ко всему круглому, желтому и вкусному – она, использую свое обаяние и льстивый язык, буквально за бесценок выхватила из разинутого, от хвалы  её караоке, рта псевдокумы Вороновой, большую группу предприятий объединения «Сыр». 

Следствие по делу исчезновения Колобка ничего доказать не смогло, так как следов преступления на загородной вилле не было найдено, а рассыпанные по всей спальне хлебные крошки подозреваемая объяснила своей любовью к сдобе. 

Слухи, о том, что она «съела» Колобка, только укрепили за ней негласный статус хитрой и опасной хищницы, и сделали её особо притягательной в глазах Волкова.

Кафкианские кошмары

Весеннее небо, словно неудавшаяся акварелька ребенка – сплошь малиновые потёки на чернично-свинцовом фоне - всё в белых катышках растёртой бумаги, с постоянными, хаотичными мазками ветра. Чёрт его знает, откуда он дует. По городской логике должен бить прямо в лицо. Но нет. Невозможно его понять. То пинает в спину, заставляя быстрее идти  вниз по проспекту, то крупинками снега стружит в лицо, или поддувает резко из подворотни в рукава и под шарф, заставляя поднимать воротник, сильнее сутулиться и глубже засовывать руки в карманы.

Бешено мотающиеся сетки теней в пятнах тускло – желтого света на асфальте усиливают  сумасбродство. Куда дальше? Направо. Плевать, что сегодня парк темный. Нет там никого. Безумство гулять в такую погоду. Нормальный прохожий быстрыми, сбивающимися на бег шагами спешит к освященной светом остановке или к наполненному прокуренной музыкой краткому уюту такси.

Забыл. Кроме меня в парке есть еще один, но этот гранитный великан был здесь до меня и будет после, все также тяжелым взглядом, из под густых бровей, упрекая вечность. Но глаз и вечности сейчас не видать. Зато налево, сквозь мельтешение силуэтов ветвей, восковым огнём теплится случайная раздача окнам. Однако спешу прямо, по компасу памяти, к виденной не так давно вывеске «Кафка». По изумрудному лучу светофора, пробираюсь сквозь очередь краснозадых автомобилей, поскальзываюсь налево на тротуаре и буквально подъезжаю по обледеневшему асфальту, вовремя схватившись за спасательный полукруг дверного кольца.

Ничего из того, что так обещало название, нет. Красные кожаные диваны, бежевая мимикрия потолочной лепки, большой, в полстены, экран с холодными лицами солдат моды, марширующими по подиумам и умам побежденных женщин и женоподобных мужчин. Тонкие сигареты и пальцы, толстые кольца и браслеты, блестящие камушки и обувь. Пожалуй, за второй чашкой кофе, дослушаю монолог о трудностях выбора партнёра по автомобильному признаку и злоключениях сломанного каблучка. По правому уху, русский и нерусский акценты, неторопливо вкладывают еще не занятые деньги – так и есть – уложенная седина и бритый затылок, но обе из белых рубашек. Блестящая ложечка погружается в кремово - кремовый слой торта, седая Европа не блюдёт пост, - скоромное обаяние буржуазии.

- Еще не считать, - на улице сыро и ветер. Надо предупредить холод, - сто грамм коньяка. Погода жесткая, коньяк мягкий. Еще глоток маслянистой, приятно пекущей жидкости, - во рту остаётся вкус шоколада и сырость кленового парка поздней осени. В душе восходит солнце. Теплеют пальцы, расслаблением согревается голова. Еще бы, но главное не дойти до теплового удара. Да, пора, тем более, сейчас начнут множится блестящие камушки и успешные костюмы. Поздно, началось – вот входит одна с надменным, сапфировым взглядом, следом два мышиных пальто с угольными портфелями и золотыми очками состоятельных кротов, следующая, наверное, будет Дюймовочка в хрустальной туфельке Золушки. Появляются сердоликовые, восточной гранки, глаза, бегая по сторонам и тараторя в трубку:

– Привет, Рита, диван…Наташа, да я! Диван приедет? Как только кресла? Как хотите, хоть с шифоньером, но автор хочет видеть диван. Все данные почтой…жду!

Всё, началось, я весь глаза и уши, мне видеть и мне слушать, запоминать, что б рассказать. Но кофе и коньяк на пустой желудок делают своё дело, - нити разговоров сплетаются в толстый, неуклюжий канат, а диафрагма, спазмируя, подталкивает к выходу помесь лягушки и Иа.

- Молод - о -ой человек, - как вас…

- Георгий, -..

- Грегор и ... ый, еще пятьдесят …и…ыйк  и считайте.

Платёжная карточка отправляется в кошелек, мобильный, звоном трескающегося стекла, сообщает об оплате за впечатления в  разочаровательном месте.

Следующая, вниз по улице, дверь, - и какая удача, новый же, книжный магазин. Дети выходят стайкой в радужной последовательности одежд, балаболя на странно знакомом языке. Придерживаю пионерского цвета дверь, вхожу. Первый этаж – география, математика, информатика – школьные науки, школьная программа. Выше, на второй, там всё самое интересное, но зачем пластиковые перила красного цвета, и полки тоже, красные. Снова треснуло в кармане, и снова счёт за оплату в кофейне. Белокурая девушка в длинном, сером пальто, поверх трёпанных джинсов, вдоль полки гладит корешки книг фортепианной рукой. Сколько знакомых имён, которые мне еще не представились лично. За стеной из букв и портретов прорывается нараспев шепот, из которого выхватываются слова:

«…………………………….зимою наст.

  Капканы расставляя, я причиняю боль.

  Шершавыми губами…………….раст,

……………….…целую как лось – соль.»

Все эти – овы, -евы, - маны, - берты, все знакомые, большие фамилии, и те, что еще нет, все, в красном интерьере этой интеллектуальной преисподни, все просят: «Сними меня первым!» Они хотят частицу моего внимая, требуют места в моем мозгу, желают быть страницей моих воспоминаний, давя с высоких полок массами своих томов и угрожая и унижая – мы классики, все нас уже читали, а ты, ты еще нет. Сейчас сорвутся с полок, заклёвывая уголками картонных обложек, заливая чернилами давно написанных букв, разрезая кожу лезвиями страниц. Снова хруст, снова счёт – сколько можно…Бежать, закрыв глаза, поднять руку, в такси, курить и домой спать.

        - Грегорий, зачем ты принёс кофе в кровать?

 - Деньги не были сняты с вашей карточки, и в наказание вы вечно будете пить кофе с коньяком на ночь, читать все эти книги и получать счета.

        Хруст раздавленного Грегория из телефона, вечный счёт за непрочитанные книги, постоянный стыд за Марту, все книги в огонь преисподни, всех классиков на костры их книг, в начале было слово, Слово, СЛОВО!!! … порванный в клочья неразгаданный кроссворд…нечем писать, не о чём писать, все слова написаны, все люди знакомы ….

        Этот кошмар будет вечным, если я не выключу впотьмах связь на своем телефоне.

Завтра утром я отключу к черту мобильный банкинг и буду пить только зеленый чай с жасмином.